Романтика, Фантазии » Добродушный парень
 Её рот… и глаза, как цветы. Так сложно, оказывается, писать просто. А было так: сижу после рабочего дня в ларьке, приливаю из банки коктейль «Энергетический», считаю свою и чужую прибыль. Это Николай Петрович пристроил меня, значит, продавщицей в частную палатку, и за два дня добрые люди упёрли с прилавка и калькулятор, и открывашку, и пачку «Давидофф» супер лёгкие. Жвачку вообще не считаю — сколько её здесь было, есть и будет, сам хозяин не ведает. Сижу, припиваю, считаю. Ни чёрта не сходится: перепроверяю, перепроверяю, стервенею, значит, а тут она в окошечко стучит. Ну, отодвигаю картонку с «у нас учет», высовываю нос на мороз, офигею от её глаз как цветы и слышу: — Ты глянь на мой народ: минус двадцать, ветрище, буран и вьюга, а они пиво из горла хлещут. Эти мужички непобедимы, согласись. — Чего надо? — спрашиваю, а сама про себя думаю: вот, ведь, блядь, королева, истинная королева: «мой народ, буран и вьюга, непобедимые мужички…» — Дай, — говорит, — ореховой настойки… шоколадку «Вдохновение» и пачку сигарет с ментолом. И возникла у меня к ней симпатия: я-то обычно беру аптечную настойку на ржи, закусываю старым пряником, а сигареты так вообще у Николая Петровича тихонько таскаю: что Бог пошлёт, тем и рады. — Каких сигарет-то? — уточняю. — Каких-нибудь, — отвечает. Поговорили, называется. А тут и начальник нагороженный подчалил, полгода назад зашился, увлёкся бизнесом, глаза круглые, оловянные, беги, говорит, домой, я сам, говорит, дебит с кредитом сведу, отдыхай. Адыхай, говорит, намаилась, говорит, вижу. А я вижу, эта с глазами на остановке стоит, последний троллейбус ждёт, с ноги на ногу переминается, в своих королевских сапожках мёрзнет. — Как звать-то? — спрашиваю, а сама чуть не расползаюсь на льду в разные стороны: в пакете честно заработанное пиво дзыньк, дзыньк. — Люда, — говорит, а сама своими глазами мою увесистую сумку сканирует. — Чего руки морозить, клади, — распахиваю пакет и приглашающе протягиваю Люде: и ореховая, и «Вдохновение», и с ментолом плывут ко мне, в пакет, у которого ручки подозрительно растягиваются, вот-вот, глядишь, от натуги лопнут. Ладно, привычные мы… И у неё, понятно, ответная симпатия вспыхивает: почти без слов к моему подъезду подрулившем, Люда меня под руку придерживает, а сама я о закуске подумываю: шоколадки маловато будет, да и к пиву сладкое не канает. А в лифте Люда сматывает с моей шеи шарф, изящно перекидывает его на свой рукав, расстёгивает на моём кролике пуговицы, улыбается и спрашивает: — Утомилась? — Не то слово, — отвечаю, а сама чему-то смеюсь, как я умею, заразительно и дико. Включаю громко любимый альбом «Аукцыона», Люда по-свойски убавляет громкость до терпимого минимума, сообщает, что отправляется в ванную. Без спроса, без вопроса, без разрешения, а так: ты здесь, дорогуша, колбаски-сырку подрежь, а я вся из себя королева намёрзлась, пойду всласть под горячий душ. Ну-ну, думаю, щас припьём, устрою тебе весёлую ночь: побегаешь у меня с мокрыми волосами до дежурной аптеки и обратно. Ладно. Ладно-ладно. И стол накрываю по-простому, по-домашнему, гостей никаких мы не ждали, вот, чем богаты: лещ с балкона самодельный (Николай Петрович летом аж за сто первый километр таскался), плавленый сыр (давно не пробовала, а вчера из своего ларька пару упаковок на пробу взяла), батон нарезаю, квашеную капусту выставляю… А свою ореховую пусть своим же шоколадом и занюхивает… Что ещё? Ну, разумеется, пятьдесят грамм, из её бутылки… Ничего так, терпимое пойло, только с ароматизаторами перебор. На вкус и цвет, как говорится, товарищей нет. Ну? Ещё одну и пройдёмся по девятой «Балтике» (я их каждого номера, кроме безалкогольного, по одной бутылочке прихватила; глядишь, самое светлое и самое лёгкое ещё на утро останется). Уже и забыла про неё, посасываю портер, выползает: халатом моим, разумеется, побрезговала, поверх сисек — махровое полотенце, что едва прикрывает её бритую промежность. Ишь, и пахнет-то не «Лютиками Подмосковья», а то ли пачулями, то ли чем-то восточным, сладким и приторным, смесь баньяна с какими-то пряностями для приправ. А глаза по-прежнему грустные, если не сказать печальные, заглядывает в свою сумочку, спрашивает: — Мобила не звонила? — Нет. — Ну и хер бы с ней, — садится, подвигает рюмку к бутылке: мол, ухаживай за мной, наливай и повторяй. Повторили. — Хорошо с тобой, Анька. Легко, — говорит; заглядывает своими глазищами в мои, говорит ещё: — У тебя белки, как смесь талого снега и собачьего дерьма, мутные. — У меня были капли, — объясняю, — Николай Петрович специально для меня покупал. Но на этой чёртовой работе быстро кончились… А вообще-то я за печёнкой слежу, почти никогда не запиваю, стараюсь только закусывать… — Дело не в печени. Дело в позвоночнике. У тебя, подозреваю, застарелый подвывих. Упала где-нибудь и не заметила, как позвонок сместился… Ишь, какая умная коза встретилась на моём жизненном пути: всё видит, всё знает, щас совет полезный даст. Полезный и невыполнимый. И — точно: — Анька, тебе массаж нужен. Рейки или су-джок. Тайский , на худой конец, но тайский массаж может грамотно сделать только тайская девственница. Смотрю на часы и спрашиваю: — Где же я найду настоящую тайскую девственницу? Если через интернет попробовать… да я боюсь интернета, так попала однажды, до сих пор вспоминать стыдно. — Не надо вспоминать. И сомнительных центровых шалав не надо… А надо, — говорит, — осторожно, но основательно пройтись по твоей спине, надо зажимы прощупать да все кости на место вернуть… И сама уже берётся за ладонь и начинает свой загадочный су-джок: мои фаланги похрустывают, её фаланги похрустывают, от запястья к локтю пробегает волна боли, боль стихает, вспыхивает по новой, стихает, и вот от локтя к плечу бежит ток: фа-фа, фа-фа, фа-фа… Люда берёт другую мою ладонь: — Сходишь сейчас ополоснёшься, а я разомну, как смогу, твоё одинокое тело. Хмель из головы враз вылетает: сколько живу, сколько общаюсь, но загадка остаётся загадкой: как люди знакомятся? как предлагают своё дорогое ремесло? Николай Петрович постоянно повторяет: такие времена, что без контракта и предоплаты никто, ради тебя, палец о палец не ударит. И следом задаёт безответный вопрос: куда катимся? Нет же, ёжики, есть на Руси бескорыстные люди, есть откуда ждать нежданную помощь. Хотя… может и ошибаюсь. Посмотрим. Жахнула перед ванной ореховой, после ванной — чашку ячменного. Разомлела, разлеглась, Людка-блядюжка на мою попу уселась, махровые полотенца с кровати на кресло полетели, а её пальцы мне под лопатки забрались. Ну, всё, думаю, сейчас меня наизнанку вывернут и на просушку на балкон повесят: скоро узнаю, что значит свежее дыханье Альпийского утра. Терплю, терплю не по-детски, в полный рост. Анькины руки раздирают мою кожу от затылка до копчика и обратно. Ещё минут несколько и вообще без кожи останусь. Терплю, не кричу, а мой домашний доктор мне лекцию читает — зубы заговаривает: — Совсем не женское занятие… такой массаж… но ты сама посмотри… где наши мужчинки?.. на морозе синьку с димедролом жрут… А почему?.. А потому, Анька, что была всеми забытая и проклятая революция… Самые смелые… защищая царя и отечество… погибли… Самые светлые умы… свалили… Остались крепкие и честные… но и таких пустили… в расход… Терпи и слушай: крестьян раскулачили и разорили… упорных — растоптали… Пришла война, погибли геройски герои, а бабам остались хитрые психи, калеки да серый конвой… Так? А раз так, так вспомни, что случилось с дошедшими до Берлина? Правильно: их распихали по лагерям… Вот и думай, какие ухватки у наших хмырей… Сквозь боль понимаю: у моей новой подруги неординарные наклонности. Понимаю, не сопротивляюсь, тихо спрашиваю: — А мы?.. — А мы… — продолжает неутомимая Людмила, — а с нами Бивис и его кореш Бадхед… — С нами, — шепчет на ухо Людмила, — Еже и Петруччо… — Ещё — мексиканские негодяи… — Хрюн и Степашка… — Масяня — Бачинский и Стелавин… — Не глупые, — пытаюсь возразить, — парни. — Парни не глупые, но на кремлёвские деньги согласились быть идиотами… От непонимания приподымаюсь на локтях, но Люда властно прижимает меня к простыням и подушкам: — Всем бакланам сейчас платят только за одно… — А именно? — А именно за откровенный и искренний идиотизм… — У меня Николай Петрович откровенный и искренний идиот, а никаких доплат не получает… — Правильно. Оплачивают только тех, кто изначально не клинические, у кого планка (была) выше. Возьмём, к примеру, Киселёва, или Пархоменко, или Черкизова… Хотела сильно возразить, но пальцы Люды побежали от затылка к копчику и дальше — к лобку. Побежали-побежали и — в поиске активной точки Джи — смело и быстро провалились… Разговор сам собой оборвался: мифическая точка … G приближалась как неизбежное. Я перевернулась на спину. Я, разумеется, никакая не би, но подумала: надо бы её как-то отблагодарить. И за лекцию, и за массаж. За лекцию, конечно, можно и до аптеки пробежаться, взять чего-нибудь полезного, а вот за тонкие восточные штучки было бы свинством протянуть обычную восковую свечу, что пару-тройку раз не раз выручала меня. Сказать, что эта изощрённая развращённая потаскушка осчастливила меня, не сказать ничего. Будто в сновидении, будто морок на меня напал: вытянулась, смотрю на паутиновые пятна в углах потолка, а сама веду ладонью по её коже — голень, колено, ляжка, бедро, выбритый пах… Будто провалилась за долю секунды в кошмарный омут: да, пах гладко выбрит, а промежность, промежность — кукольная: ни ранки, ни ощутимой щёлки, ни влаги. Ничего! Всё гладко. Гладко и гадко, как у жёлтой пластмассовой куклы! Приподымаюсь на локте, развожу её колени, смотрю, во все глаза пялюсь, но ничего не вижу. Ничего такого, что бывает, что должно быть у женщин, девушек или самых маленьких девочек. Ни дырочки, ни намёка на дырочку. Вот, думаю, и ко мне пришла белочка. Аптечная продавщица накаркала. Николай Петрович сглазил. Новый начальник порчу навёл. — Ты кто? — спрашиваю. — Люда. — Да, но… — Хочешь спросить, как я в туалет хожу? Как писаю и какаю? — Да, да, — говорю, — как же ты писаешь и какаешь? — А вот так: ровно раз в неделю, где-то приблизительно в полночь открываются все поры моего тела, открываются поры, и через них выходят все шлаки. Проблема в том, чтобы успеть оказаться под душем. А то знаешь, едешь в транспорте, или сидишь с подругой в баре, или с другом в кинотеатре… Можешь себе представить… Вот и сегодня: чувствую, что до дома не добежать, вот-вот начнётся, тут ты подворачиваешься, вся из себя такая одинокая, такая несчастная и вся из себя призывающая какое-нибудь простенькое чудо… А мне-то со старыми пьяными лесбиянками всегда везло. Такие, как ты, более, что ли, чуткие. Мужик сразу ор поднимет: халат, мол, засрала, сама и отстирывай… А ты… — Халат? — ору, — Засрала?! Мой единственный халат? Молча кивает, глазками своими, как цветы, хлопает и смущённо так, как шестилетняя девочка, улыбается. А на меня слабость нападает — ни рукой пошевелить не могу, ни ногой. Слабость и озноб. — Накрой, — прошу, — меня одеялом. Накрывает и приговаривает: — Спи, Анна, спи. И не думай, что встретилась с белочкой. Я не белка, и не крышка, и не писец. Я — Великая Волшебная Засранка, и посещаю только тех, у кого не выправлен застарелый подвывих. И я благодарна тебе за приют, за душ, за халат. Мы, надеюсь, больше никогда не встретимся. И ещё надеюсь, что ты завтра грамотно похмелишься и успеешь на свою новую работу. Как ни странно, но Николай Петрович поверил каждому моему слову. Он долго слушал, слушал, а на половине третьего флакона признался: — Знаешь, Анюта… Как-то однажды стоял я у аптеки, пересчитывал мелочь, которой ни на какую похмелку и близко не хватало… Пересчитывал мелочь и думал: вот бегут люди, но среди них нет ни одного человека. Понимаешь, во всей этой толпе ни одного человека с сердцем. И сам себя успокаиваю: Господь ради трёх праведников пощадил город… Вот ты, вот я, но кто же, думаю, третий? — Коля, у тебя мысли путаются. Или у меня. Но я, прости, ничего из твоих слов не понимаю.
— Жаль. |
